La rectitude politique devient plus radicale dans le contexte de l'effondrement du multiculturalisme

В условиях морализаторства миграционного вопроса и радикализации феминизма депутаты проголосовали за то, чтобы убрать слово «раса» из первой статьи Конституции, а также внести в нее запрет «различий по половому признаку». Что вы об этом думаете?

Mathieu Bok-Kote: Предложение об изъятии слова «раса» из Конституции возникло в политике отнюдь не вчера. Стоит вспомнить, что это было одним из предвыборных обещаний Франсуа Олланда в 2012 году. Тут действует следующая логика: если рас не существует, как утверждается сегодня, зачем их вообще упоминать? В этом видят конституционное завершение процесса борьбы с расизмом. Почему бы и нет?

Только вот всем следует задуматься над таким парадоксом: в тот самый момент, когда у нас хотят запретить слово «раса», расовый вопрос вновь остро встает в центре политической жизни из-за действий ультралевых групп, самым показательным примером которых являются «Коренные жители республики». Это движение намеревается завершить деколонизацию путем денационализации Франции, что подразумевает ее подчинение и обращение в мультикультурализм, который хочет не только вернуть понятие расы в общественные дебаты, но и сделать его основополагающей гражданской и представительской категорией. Все это ведет к увеличению значимости расы в вопросах принадлежности, что в свою очередь обостряет открытый расовый сепаратизм, который сейчас все чаще наблюдается в университетской среде. В принципе, если внимательно присмотреться к лежащим в основе этого движения документам, легко заметить, что оно культивирует практически неприкрытый расизм против белых. Если во Франции и есть расистские течения, они исходят отсюда. Это движение способствует самоизоляции общин и пытается посеять раскол в ядре нации. Как бы то ни было, все это, видимо, не вызывает особого беспокойства у крупных СМИ, которые принимают представителей этого движения как больших демократов. Расовая ненависть сейчас официально запрещена, за исключением тех случаев, когда она направлена на тех, кого принято называть «белыми», поскольку тут речь идет о критике «доминирующей» группы со стороны «угнетенных». У нечистой совести Запада большое будущее.

Позвольте сказать несколько слов о расовой социологии, которую все больше насаждают в университетах. Нужно ли относить француза, немца, шотландца, англичанина, русского, латыша, квебекца и голландца в одну категорию, потому что они все — «белые»? И поступать точно также с малийцем, кенийцем и афроамериканцем, потому что они — «черные»? Это идиотское стремление поставить во главе угла расовую принадлежность по своей сути чрезвычайно регрессивно: оно подталкивает к упразднению истории и культуры ради переформирования людских групп в большие зоологические категории. Но раз это предложение исходит от левых или, скорее, части радикальных левых, к нему относятся с благосклонностью или, как минимум, без особого осуждения.

В этой связи у меня возникает вопрос о смысле этого голосования депутатов, которые, как мне кажется, невероятно оторваны от политических реалий, хотя должны были бы обратить на них пристальное внимание. О чем думают депутаты, которые поддержали поправку о столь пугающей радикализации принадлежности?

— Может ли такой словесный прогрессивизм на самом деле уменьшить или исправить неравенство и несправедливость?

— Давайте начнем с очевидного факта: язык развивается, и от эпохи к эпохе ведется естественный отбор, который представляет собой ничто иное, как цивилизацию нравов. В нашем мире уже не принято говорить «негр», «фриц» или «жид», и, в целом, это прекрасно. История норм вежливости напоминает нам, что допустимые и недопустимые слова меняются в зависимости от эпохи, и можно только порадоваться тому, что сейчас употребление некоторых активно использовавшихся в прошлом оскорблений может серьезно отразиться на репутации. Бывает также, что «политесс» скатывается в сторону эвфемизации действительности, когда глухого называют слабослышащим, а слепого — незрячим. Не знаю, что это все это дает помимо того, что отдаляет язык от реальности и закрывает его в пространстве внутренних отсылок.

Как бы то ни было, сейчас речь идет даже не об этом, а о настоящей «оруэллизации» языка в медийной среде. Зачастую задача состоит в том, чтобы скрыть действительность, о чем говорят, например, бесконечные упоминания совместного существования в период повсеместного развала общества. Кроме того, существует попытки исказить суть действительности. Вспомним хотя бы бывшего министра внутренних дел Великобритании Джеки Смит (Jacqui Smith), которая заявила в 2008 году, что теракты следует называть не исламскими, а антиисламскими, так как они противоречат мирной природе ислама. Жак Тубон (Jacques Toubon) в свою очередь играет с цифрами и определениями, чтобы создать впечатление, что во Франции вот уже 40 лет нет массовой иммиграции. Он занимается настоящей фальсификацией действительности, которая заставляет простых смертных верить в то, что власти сейчас руководствуются реалиями, а не пытаются сфальсифицировать их. Эта идеологизация языка должна была бы подтолкнуть нас к тому, чтобы перечитать Милоша и Кестлера, которые посвятили очень светлые мысли идеологической слепоте.

Пришедшая на смену классовой борьбе культурная война представляет собой в первую очередь сражение за право определять значение нашей символики и трансформировать правила и ориентиры, которые лежат в основе общего мира. Речь идет об определении параметров общего восприятия и допустимости или недопустимости тех или иных социальных явлений. Как мы представляем себе общество? И как нам можно его представлять? По сути, политкоректность — это установленный в центре общественного пространства ингибитор, чья задача — вытеснять на периферию тех, кто выражают несогласие с догмой мультикультурализма. Причем эта политкорректность становится все радикальнее на фоне развала общества мультикультурализма, словно стремясь любой ценой не дать людям это осознать. В такой перспективе, мультикультурализм — это идеократический и авторитарный режим.

Небольшой пример: последние несколько лет ведутся разговоры об «активизации ксенофобской риторики», которой считается хорошим тоном опасаться. Поговаривают даже о подъеме нетерпимости в Европе и том, что демократия оказалась под угрозой из-за усиления националистических тенденций. Всем нам прекрасно знакома такая риторика. Только вот на ситуацию можно взглянуть иначе: последние 40 лет мы наблюдаем постепенную криминализацию национальных чувств. Дошло до того, что даже самые безобидные проявления патриотизма приравниваются к страшным националистическим заскокам. На основании всего этого потребность в корнях была обесценена в нравственном плане. Народу больше не положено стремиться к исторической преемственности или защищать границы от массовой иммиграции — все это сразу же назовут признаками усиления ультраправых в политической жизни.

Поэтому действительно ли мы наблюдаем активизацию ксенофобской риторики или же просто прорыв идеологической и информационной запруды, на пути национальных чувств? На самом ли деле мы видим возвращение расизма через 70 лет после Второй мировой войны или все же, наконец, четко обозначившийся отказ ставить ксенофобский ярлык на всем, что так или иначе связано с нацией? В любом случае, любая политическая борьба подразумевает борьбу за определение действительности, однако та не является бесконечно гибкой и в итоге заявляет о своих правах вне зависимости от того, смотрим мы ей в лицо или нет.

— Вспомним другой, более анекдотический пример. Мэр Парижа Анн Идальго решила на постоянной основе ввести пешеходные переходы в цветах ЛГБТ-радуги после того, как один радужный переход расписали гомофобскими ругательствами. Кроме того, Национальное собрание тоже в первый раз украсят в цветах ЛГБТ. Не получается ли так, что эта предполагаемая политика борьбы с дискриминацией меньшинств в конечном итоге предает идеалы равенства и единства республики?

— Не уверен, что этот пример можно назвать анекдотическим. Оскорбления гомосексуалистов, разумеется, недопустимы, и об этом нужно говорить, причем настойчиво. Это отвратительная и низкая глупость, которая может вызывать только стыд.

Тем не менее в данном случае мы видим, как политкорректность превращает эти оскорбления в инструмент: она пытается заставить поверить в то, что они представляют собой симптомы возрождения демонов гомофобии во Франции. Поэтому всем нужно срочно подняться и прогнать их. Это следует логике социологии мультикультурализма, которая утверждает, что западные общества выстраиваются на основе патриархальной, гомофобской, расисткой и сексистской структуры. И эту структуру, понятное дело, нужно срочно разрушить. Но можем ли мы сохранить благоразумие? Как видно, медийная система готова воспользоваться любым событием, чтобы поддержать риторику о западной враждебности ко всему непохожему.

Причем все может зайти еще дальше. Если Франция последует по стопам США, у нас начнут говорить уже о борьбе не с гомофобией, а трансфобией, вновь захотят навязать всем гендерную теорию и будут выступать за признание третьего пола в административных формулярах, чтобы покончить с бинарным отображением сексуальных различий. Тех же, кто решат остаться в стороне от обязательных аплодисментов, занесут в ряды реакционеров. Все это должно привести нас к мысли о «борьбе с дискриминацией», к которой призывают нас все политики, не задумываясь о теоретических рамках ее реализации. Малейшее отличие сейчас рассматривается как незаконная дискриминация, с которой необходимо бороться.

Другой момент. Стоит задуматься о том, что может в рамках медийной логики превратить обычное происшествие в политическое явление. Эти оскорбления воспринимаются как политическое явление, которое требует политической реакции. Но что за идеологическая матрица превращает происшествия и политические явления, и как она работает? Почему, например, скандал в Телфорде преподносится как происшествие без особой политической значимости? Почему у нас с такой неохотой говорили о масштабной сексуальной агрессии в Кельне? Почему удар по безопасности в связи с массовой иммиграцией замалчивается или даже отрицается, причем до такой степени, что тех, кто упоминают его, приравнивают к проповедникам расизма и разносчикам ненависти?

По сути, обо всем, что ставит под сомнение величие общества мультикультурализма, говорят с сильнейшей неохотой: есть опасения, что если информация дойдет до народа, тот может сделать нежелательные выводы. В результате дело доходит даже до криминализации носителей плохих новостей, как мы видели на примере неоднократных идеологических процессов, которые коснулись целого ряда французских интеллектуалов и журналистов за последние годы.


— Получается, что политкорректность во Франции выходит на новый уровень? Режи Дебре (Régis Debray) прав, когда говорит об американизации Европы?

— Честно говоря, лично мне не особенно свойственен антиамериканизм, но, как мне кажется, сегодня просто необходимо критиковать новую форму идеологического империализма, которая идет из Америки и подталкивает каждую нацию к декультурации. Если я — не противник США, это не значит, что мне хочется стать американцем и позволить навязать Франции чуждые ей социально-исторические категории. Говоря о политкорректности, с точки зрения истории американской культуры можно говорить даже о своеобразном идеологическом пуританстве, которое заключается в стремлении очистить общество от всех культурных и символических шероховатостей для приведения в соответствие с догмой мультикультурализма. Нужно подавить вызванные постмодернизмом неприятные ощущения и без конца подавать современникам наглядные знаки добродетели, как говорил Венсан Тремоле де Вилье (Vincent Trémolet de Villers). Это делается с помощью ритуального и каждодневного осуждения существующих в нашем мире фобий вплоть до изобретения новых, вроде боязни толстых людей. Те, кто потрудятся посмотреть на то, что представляет собой сегодня американский университет, и какие противоречия там существуют, искренне ужаснутся.

Кроме того, идеологию мультикультурализма, которая превратила политкорректность в режим информационной цензуры, можно рассматривать как продолжение тоталитарных тенденций современности, представших сейчас в новом облике. У нас вновь мечтают о едином, мирном и абсолютно прозрачном мире. Мире без идентичности, хищников, курильщиков, выпивох, бабников, авантюристов и особых отношений. Иначе говоря, это мир без дружбы, полностью запрограммированный, гладкий и причесанный мир. Жозеф Кессель (Joseph Kessel) умер бы в нем от скуки, а Сильвен Тэссон (Sylvain Tesson) сбежал бы куда подальше. Мы вновь начинаем мечтать о новом человеке, только на этот раз речь идет о человеке без предрассудков, принадлежности, культуры, желаний и старого мира, с которым он был связан. Политкорректность призвана задушить все еще живущую в нем часть старого мира, чтобы обеспечить его проход через матрицу мультикультурализма, которая очистит его и позволит принять новый образ человечества, освобожденного от страшного груза истории Запада. Потому что для формирования нового человечества нужно покончить с Западом в целом и Европой в частности. Если вы не понимаете этого, то совершенно не разбираетесь в современном прогрессивизме.


— Политкорректность долгое время вызревала в Северной Америке. Когда именно она зародилась? Как она утвердила свою культурную гегемонию?

— Если просто, она зародилась в студенческих городках американских вузов в конце 1960-х годов и развивалась до 1980-х годов, когда она уже пустила глубокие корни в университетской среде. В 2000-х года она стала гегемонической тенденцией в СМИ. Это плод радикальных течений 1960-х годов и странной смеси неомарксизма с самыми ядовитыми формами контркультуры. Говоря схематически, она полагается на радикальную критику западной цивилизации, которую обвиняют в формировании отчуждающего образа человека. Этот образ необходимо разрушить с опорой на различные меньшинства, которые подвергались его гегемонии. Для этого нужно критиковать и цензурировать то, что еще недавно было нормой наших цивилизаций, и превозносить то, что находилось на их периферии. В философском плане, политкорректность опирается на радикальную инверсию нормативной системы нашей цивилизации, которая теперь должна нейтрализовать и разрушить ядро собственного существования. Кроме того, она теперь обязана самоопределяться через тех, кто был исключен из нее в историческом плане, но сейчас превозносится с почти что религиозным рвением.

Если конкретнее, политкорректность опирается сегодня на культуру всеобщего надзора: все, что идет вразрез с догмой мультикультурализма осуждается воинственными группами, которые стали настоящими профи в плане возмущения (это очень рентабельная профессия). Не проходит и недели без осуждения того или иного аспекта старого мира и напоминаний о том, что нам еще предстоит проделать большой путь для формирования идеального общества мультикультурализма. Политкорректность питается скандалами, иногда реальными, но по большей части искуственными, которые она театрально обставляет для того, чтобы общество хранило бдительность по поводу угрозы возвращения старого мира, даже в такой на вид нейтральной форме, как ностальгия. Она всегда на страже и не сомкнет глаз. Иногда она выставляет себя на посмешище, как было во время истории с инклюзивными письмом. Тогда она делает вид, что останавливается, но затем с новыми силами берется за свой крестовый поход, как только новостной цикл возвращается в прежнее русло. В такой перспективе любая критика политкорреткности подразумевает критику функционирования медийной системы и объяснение ее скрытой предвзятости.


— Не стало ли избрание Дональда Трампа ударом по этой системе? Американские левые интеллектуалы запустили процесс самокритики на этот счет?

— Как раз наоборот. Американские левые интеллектуалы лишь стали еще радикальнее. У них больше нет и тени сомнения в своей правоте. На фоне Трампа, который карикатурным и, не будем кривить душой, зачастую неприятным образом воплощает в себе все, что они ненавидят, они упиваются собственной благодетельностью и еще больше напирают на свое нравственное превосходство. Они еще никогда не были настолько уверены в себе, как сейчас. Они на полном серьезе задаются вопросом, не скатывается ли Америка в фашизм. Политика президента Трампа зачастую вызывает тревогу, но ее можно критиковать без таких перегибов. Но способны ли вообще идеологические левые представить себе противника, который не был бы врагом всего людского рода? У них всегда был соблазн начать морализаторский крестовых поход, чтобы изгнать всех, кто не вписываются в их догмы. Политического плюрализма для них не существует: они видят только авангард (к нему они, разумеется, относят себя), который следует всячески превозносить, и арьергард, стоячее болото человечества, на которое не стоит обращать внимание, потому что история уже вынесла ему смертный приговор. В глубине души они верят в политическую благодетель остракизма. Угроза для них заключается в том, что все большая часть населения не обращает внимания на обвинительные кампании в СМИ. Что еще серьезнее, чем больше СМИ призывают общенародно покарать какую-то персону или идею, тем активнее эта часть населения ориентируется на нее. Поляризация общества сильна, как никогда.

— Может ли эта идеология, которая чужда европейской и в частности французской культуре, прочно утвердиться в Европе? Способна ли она вызвать популистскую реакцию как в США?

— У нас недооценивают долю народного протеста против политкорректности в том, что сейчас принято называть подъемом популизма. Простые смертные совершенно оправданно устали от стремления контролировать язык, разросшегося культа всевозможных меньшинств, идеологического бреда вроде инклюзивного письма, радикального феминизма, который без конца винит во всем патриархат, хотя наши общества еще никогда не были настолько равноправными, движения трансов, стремящегося разрушить основополагающие принципы сексуальных различий и т.д. Простой смертный чувствует стремление радикально изменить его культуру и дает отпор. В условиях подобного идеологического «обстрела» создавать видимость можно только до определенного предела. Наши общества действительно готовы к открытости к другому образу жизни: именно в этом и заключается величие либеральных обществ. При этом они не горят желанием превратиться в один большой лагерь идеологического перевоспитания под открытым небом, в котором проповедники на каждом углу обвиняют их в отсталости. Позвольте мне ненадолго остановиться на понятии «популизм». «Популизм» — это грубое слово без четкого определения, которым пользуются для нравственной или политической дискредитации тех, кто не согласны с догмами мультикультурализма. Нас пугают его подъемом, но не говорят, о чем точно идет речь. Не исключено, что эта отныне уже ритуальная критика популизма в СМИ лишь способствует народному недовольству, которое ведет к протестному голосованию, что мы видели на примере Трампа, Брексита и итальянских выборов.


— Ален Финкелькраут (Alain Finkielkraut) говорит о необходимости отказаться от политкорректности, не скатываясь при этом в «политическую низость». Это равновесие будет становиться все неустойчивее в условиях кризиса Запада? Как сохранить его, несмотря ни на что?

— Я согласен с Аленом Финкелькраутом. Политкорректность и политическая низость — это две стороны одной медали, которые зачастую проявляются совершенно отвратным образом в социальных сетях. Как бы то ни было, не стану скрывать пессимизма: я все меньше верю в будущее необходимой для гражданского диалога демократической вежливости, хотя и считаю ее совершенно необходимой. Если мы хотим, чтобы политика была цивилизованной или хотя бы сохранила свою полемическую составляющую, она должна быть частью общего мира, который выходит за рамки наших самых глубоких разногласий. Рамки для этого формировались нацией. Когда та разваливается, на поверхности проступает психология гражданской войны. Я не уверен, что у нас получится сдержать радикализацию политической риторики. Как я уже говорил, некоторые творят в интернете полное непотребство. Общественная жизнь требует определенных приличий. Кроме того, она предполагает плюрализм мнений: ни один лагерь не может требовать монополию на истину, благо и справедливость.

При всем этом я убежден, что чем активнее доминирующая риторика будет отрицать действительность и демонизировать тех, кто пытается напомнить о ее существовании, тем больше она подтолкнет к бунту большие слои населения и создаст благоприятные условия для способных направить недовольство в нужное русло политиков. По факту, процесс переустройства уже начался. Посмотрим, какой облик он примет.

Source

Vespa sur les réseaux sociaux

Des matériaux que vous ne trouverez pas sur le site

GTranslate Your license is inactive or expired, please subscribe again!